Мяло Ксения Григорьевна - историк, публицист

(род. 1936.)

Сведения о себе:

Родилась в Приднестровье, в городе Рыбница. Окончила МГУ, канди-дат исторических наук. Публицист, исследователь социально-политических проблем современной России. Автор многих острых публикаций, получивших широкий общественный отклик в последнее время. Основные труды: "Под знаменем бунта" (М.,1985) - молодежном движении на Западе в 60-70 г.г.;"Оборванная нить"// Новый Мир, 1988, N 8 - О "крестьянской цивилизации" в России; "Посвящение в небытие"//Новый Мир, 1989, N 8; "Крест над Россией"// Москва, 1995, N 8-12; ряд статей в журнале "Новое Время" по вопросам межнациональных отношений. Живет в Москве.

Из письма редактору ЗС:

Вспоминая свой "круг чтения" до, примерно, десятилетнего возраста или чуть большего - но не выходя за пределы отрочества, - до сих пор удивляюсь, с какой определенностью сказались уже тогда склонности души, которым суждено было стать пожизненными. Удивляюсь также и тому , в какой мере, несмотря на нередко случайный набор книг (мое "читающее детство" - это война и послевоенные годы) растущий ум ухитрялся выбирать себе из них нужное ему - как растущее тело из любой пищи усваивает необходимые ему элементы. У меня, во всяком случае, было так, и полагаю - не только у меня: думаю, это более или менее общий закон душевного роста.

Так что же, в самых ранних воспоминаниях, брезжит как это безусловно необходимое, что поразило и потому запомнилось более всего? То, что облекало в образы и слова самые крупные, вечные вопросы бытия: жизнь и смерть, пространство и время, способность человеческой души накапливать"тонкий мир" в форме воспоминаний - первое прикосновение к идее бессмертия. Опираясь на этот свой опыт, а потом и на опыт воспитания собственного ребенка, я пришла к твердому убеждению: детству как хлеб, вода и воздух необходимы фольклор, эпос, мифы, легенды - детский ум открыт к ним гораздо глубже, скажу даже мощнее, нежели ум взрослого человека. И думаю, что в этом приобщении к грандиозному миру фольклора и мифа, несомненно, есть черты инициации. Вот почему не -встреча - увы, сейчас все более частая с этим миром есть утратила для души трудновосполнимая.

Вот одно из первых моих воспоминаний. Сибирь, глухая деревня в снегах, война, эвакуация, мать у печного огня (нет керосина) читает нам русские сказки, и одна из них потрясает пронзительно: о медведе на липовой ноге, на березовой клюке. Дремучая древность откровения ночи, смерти, судьбы из того же времени, того же возраста и о том же - былина о смерти Святогора, но в ней, кроме прикосновения к смерти, было и прикосновение к героическому - то, что подготавливает ум и душу к восприятию героического.

И еще о мифах: на золотой полке моего детства одно из главных естзанял Кун "Что рассказывали древние греки о своих богах и героях". Несомненным фаворитом было "Золотое руно", где, однако, больше всех приключений меня волновал конец: Язон, забытый всеми, изгнанный, гибнет под обрушившейся на него кормой одряхлевшего и тоже уже никому не нужного "Арго". Неизреченное переживание бренности, смертности мира, человеческого удела, преодолеваемого усилиями героя - Сизифа.

Последним из моих детских впечатлений этого рода стал Марк Твен "Янки при дворе короля Артура". Книга эта, вопреки общепринятому о ней мнению как о забавной, показалась мне необыкновенно печальной, особенно последние ее страницы, где Мерлин погружает бедного янки (чьему сердцу суждено навсегда остаться во временах короля Артура) в пятнадцативековой сон. Когда уже много позже, совсем взрослой я прочла "Смерть Артура" Мэлори, то убедилась: здесь детские восприятия оказались в чем -то ближе к истине, нежели профессиональное литературоведение.

В промежутке же между Язоном и "Янки" был шиллеровский "Кубок" в переводе Жуковского, самая пламенная любовь моего детства: я замучила мать просьбами перечитывать его:

- "Уходит, приходит волна бесконечно

А юноши нет и не будет уж вечно"

- вот этот ритм уходящих -приходящих волн стал камертоном очень,

очень многого.

Разумеется, моя детская полка вовсе не была стерильной и она не состояла только из шедевров. Это было бы невозможно даже по услови ям нашего быта (кстати, обожаемый мною Кун был случайно раздобыт у военных шоферов , рвавших его на "козьи ножки"), да, полагаю, и не нужно. Но я навсегда благодарна моей матери, в тяжелейших условиях и в самом , как говорится,нежном возрасте сумевшей приобщить меня к грандиозным образцам фольклора и классики. Думаю, это помогло сформировать самое способность душевного восприятия, умение из такой пестрой и даже случайной литературы извлекать пищу именно для души.

Назову, чтобы закрыть эпоху детства, несколько книг не первого, как принято говорить ряда, но сыгравших в моей жизни исключительную роль.Это: первая, в возрасте шести лет, прочитанная самостоятельно -д'Эрвильи, "Приключения доисторического мальчика" и последовавшая за ней нудная, уже, кажется, забытая книжка Е.Данько "Деревянные актеры" -повесть, из 18 века, о двух мальчиках, из Венеции идущих через Тироль и Баварию в охваченный революцией Париж. Кстати, именно она подготовила меня к встрече с великим Гоцци, не надолго также возникающим в этой повести.

Ну, и, конечно, нельзя забыть и несравненную Сельму Лагерлеф "Путешествие Нильса с дикими гусями". Здесь, как и в забытой книге Данько, было уже приобщение к пространству. Вот из детского освоения времени и пространства и последовали две основные страсти моего отрочества: воспоминания (мемуарная литература) и путешествия - странствия.

Из шедевров этого рода в мою жизнь рано вошли "Детство. Отрочество.Юность." Л.Толстого (книга, попав мне в руки была прочитана несколько раз подряд) и "Дон Кихот". Страстно любимым в возрасте 12 -13 лет был роман Жорж Занд "Консуэло". Опять -таки: угадывалось больше, чем понималось , и угадывалось, что в великих романах странствий речь всегда идет о самопознании, самораскрытии души.

Из менее знаменитой, а то и забытой богатейшей русской литературы воспоминаний очень любимыми были "Потревоженные тени" Терпигорева и "История одного детства" Водовозовой. И если уж о поместно -крепостной жизни - навсегда осталось ощущение болезненного ожога от "Антона Горемыки" Григоровича, так что годы спустя годы не могла заставить себя открыть снова эти страницы.

После войны наша домашняя библиотека быстро росла, несмотря на крайнюю бедность нашей жизни. Дома появился 4 -х томный, а затем и 10 -томный Пушкин, 6 -томный Гоголь, большой толстый однотомник Шекспира.

Сильнейшие впечатления этого времени - вот именно встречи с великим - это "Маленькие трагедии" и "Король Лир" (почему -то именно "Король Лир").

Хорошо помню две книги, знаменовавшие перелом от отрочества к юности: "Портрет Дориана Грея" О.Уайльда и отысканный где -то на чердаке у знакомых "Юлиан Отступник" Мережковского. Последний просто ошеломил, приобщив к совершенно неведомой прежде красоте поздней античности, изощренного духовного поиска; конечно, был здесь и соблазн, как и в "Дориане". Вообще с этой поры начинается эстетическая эпоха моей жизни, страстное увлечение полузапретным в ту пору "серебряным веком" в России и ранним Ренессансом на Западе. Думаю, что если бы не крепкая классическая закалка, полученная в детстве, увлечение это могла бы завести меня дальше, чем хотелось. Но обошлось: далее идет время уже достаточно взрослого и самостоятельного выбора: я уже жила в Москве, к услугам были библиотеки, импровизационность (по воле случая) кончилась, но ее вспоминаю с благодарностью. Она придала какой -то особый вкус и оттенок моему детству.

На этом заканчиваю и свою "исповедь юного читателя", и перехожу к к простой хронологии - по возрастам человеческой жизни.

От 20 до 30 лет.

Эпоха "большого романа" - Толстой, Голсуорси, Ромен Роллан,Бальзак; закрывает ее около 30 лет по -настоящему открытый Достоевский.Можно сказать, эпоха "воспитания чувств". Одно из самых сильных впечатлений - "Жизнь Арсеньева" Бунина. Закрывает ее Габриэль Гарсия Маркес "Сто лет одиночества" - открытие целого континента. Подступы к философии - начались через Ницше "Так говорил Заратустра". В таком выборе сказались мои юношеские увлечения. И потом за ним - "Диалоги" Платона.

От 30 до 40 лет.

Начинает меняться, сначала довольно медленно, почти незаметно, соотношение художественной (даже великой) и философско-духовнойлитературы, в пользу последней. Основные впечатления: Бл.Августин "Исповедь" и "О граде Божием", "Вехи" (как в детстве, оказались случайной находкой в старом книжном шкафу), классическая европейская мистика - Хуан де ла Крус и Мейстер Экхарт. Любимый мыслитель, в ту пору сильнее всего повлиявший на меня - Н.Бердяев, шире - философы русского религиозного возрождения начала 20 в.

Закрывает эту эпоху встреча с "Откровенными рассказами странника своему духовному отцу" - довольно необычная по обстоятельствам: я давно искала эту книгу, даже не зная точно ее названия, и обрела во французском магазине под Варшавой.

После 40.

Возвращение к русской поэзии Золотого века. Открытие для себя святоотеческой литературы: без "Добротолюбия" своей духовной жизни не представляю. В новом качестве вернулась никогда не оставлявшая меня любовь к "священным камням Европы", а смутное еще с детства влечение к тайне символов раннего Средневековья, наконец, нашло некоторое удовлетворение в книге Р.Генона "Символы священной науки".

Дальнейших событий ожидаю уже на этом, очень определившемся пути, и одно из них почти могу назвать: если Бог даст, им станет чтение Евангелия на греческом ... Но на этом я прекращаю рассказ, так как книги священные, конечно же, находятся за его пределами.

2 февраля 1995 г.